Юрген Хабермас
Диспут о прошлом и будущем международного права
Переход от национальной констелляции к констелляции пост-национальной.

С момента окончания первой иракской войны (1991-1992гг.) появились две противоположных точки зрения на новый мировой порядок. Это больше не спор между кантовскими идеалистами и шмиттовскими реалистами. Уже больше нет проблемы: возможно ли вообще «справедливость среди наций», но есть проблема: является ли закон правильным медиумом для реализации этого вида справедливости. Обе стороны едины в целях – обеспечение мира и стабильности, как и реализация (бесспорная суть) прав человека по всему миру. Оспариваются не цели, но наиболее многообещающие пути их реализации.
Имеет ли еще значение международное право, когда либеральная и глобально ангажированная супердержава подменят своими собственными моральными аргументами процедуры международного права? И все ли будет в порядке с односторонностью благоволящего гегемона, если его добрые намерения обещают более эффективное следование юридическим целям? Или мы скорее должны придерживаться конституализации международных отношений?
*
Кант был первым, кто истолковал этот проект. Он оспаривал так называемое право суверенного государства на войну – jus ad bellum. Это право формирует суть классического международного права, которое является зеркальным отражением европейской государственной системы в период между 1648 и 1918 годами. Эта система требует участия «наций» и в буквальном смысле слова основывает «международные» отношения. Коллективные действующие лица изображаются как игроки в стратегической игре:
-	предполагается, что они независимы и способны принимать свои собственные решения и их выполнять;
-	ожидается, что они принимают решения, исходя из своих «национальных интересов», и
-	они относятся друг к другу как к конкурентам в продолжающейся борьбе сил, которая в конечном счете основывается на угрозе военной силы.

Правила игры устанавливаются международным правом, которое определяет:
1)	требования участия: суверенитет государства зависит от международного признания;
2)	квалификацию статуса суверенной державы: суверенное государство должно быть способно эффективно контролировать общественные и территориальные границы, и поддерживать закон и порядок внутри этих границ:
3)	статус суверенности:
-	суверенное государство пользуется правом вести войну в любое время без оправдания (jus ad bellum), тогда как оно не должно вмешиваться во внутренние дела другого государства (принцип невмешательства);
-	суверенное государство может в худшем случае не соответствовать стандартам благоразумия и эффективности, но не праву или морали. Ни государство, ни его отдельный функционер не могут преследоваться властями другой страны.
-	Суверенное государство сохраняет за собой право преследовать военные преступления (нарушения jus in bello) в своей собственной юрисдикции.

Моральное содержание классического международного права довольно скудное. Невзирая на разницу в размерах территории, населении и реальной силе, взаимное признание суверенитета учреждает юридическую симметрию между государствами. Ценой этого равенства  законного статуса становится высвобождение на международной арене насилия и нестабильности анархически-природного состояния. Это была слишком высокая цена для Канта, который не верил в обещание, что результатом баланса сил, сдерживающих друг друга, станет мир.
Более существенной разновидностью равенства в то время был пример тех республик, которые возникли в результате американской и французской революций. Они олицетворяли гражданское равенство в симметричных отношениях между отдельными гражданами, не государствами.
Кант теперь представлял себе международную конкуренцию между коллективными действующими лицами как аналог естественного положения вещей, то есть, однажды уже достигнутого между необщественными индивидуумами; и потом он утверждал, что общественный договор, по которому эти индивидуумы вошли в национальное сообщество граждан, остается неполным до тех пор, пока эти самые граждане не находят похожий выход из до сих пор необузданного международного природного состояния. Таким образом, Кант пришел к революционной идее трансформации международного права как права государств, в космополитическое право, как в право индивидуумов, которые не только имеют права граждан соответствующих национальных сообществ, но также и права «космополитического сообщества» - права мирового гражданина (Weltbьrger). И вечный мир должен стать результатом такого перехода от международного порядка к космополитическому порядку: «Нет другого возможного пути, кроме как установление законного порядка между народами, основанного на нерушимых общественных законах, которым должно подчиняться каждое государство (по аналогии с гражданским или политическим законным порядком среди отдельных человеческих существ)».
В этом месте Кант говорит о Vцlkerstaat, о государстве народов. Но двумя годами позже, когда он однозначно имеет дело с проблемой «Вечного Мира», он готов делать различие между Vцlkerstaat, которое подозрительно тем, что может переродиться в деспотизм, и Vцlkerbund, добровольным союзом суверенных национальных государств. Разумеется, Кант не отказывается полностью от идеи «мировой республики», но он не был убежден в возможности осуществления этого проекта в тогдашних условиях. Вместо этого он стремился к достижимому суррогату, и он нашел его в федерации суверенных государств, которые сохранили право на существование. Это на самом деле федерация миролюбивых демократий, которые, как предполагается, формируют ядро будущего, еще более содержательного союза государств, которые все, в конце концов, будут «чувствовать себя обязанными» в случае международных конфликтов скорее обращаться в суд, чем прибегать к военной силе.
Таким образом, Кант развил свою идею космополитического порядка (weltbьrgerlicher Zustand) исходя из следующего: нормативная сущность, как демократической гражданственности, так и прав человека переходит с национального уровня на международный уровень. Однако, как дитя своего времени, он был поражен своего рода культурной и цветовой слепотой в отношении трех важных фактов:
1)	нечувствительный к подъему нового исторического сознания и к растущему осознанию культурных различий, Кант не мог предвидеть взрывного потенциала национализма 19-го – 20-го веков;
2)	привязанный к точке зрения о превосходстве европейской цивилизации и расы, Кант не представлял себе последствий того факта, что международное право было скроено для небольшого числа привилегированных христианских наций: только себя они считали равными друг другу, тогда как остальной мир был предназначен для колонизации и миссионерских целей;
3)	Кант также не осознал зависимости международного права от вне-юридического фона общей христианской культуры, способного, по меньшей мере, заключать в себе насилие в рамках ограниченных войн - скорее между кабинетами (правительств), чем между народами.
Эта частичная слепота указывает на недостаточность той самой разновидности совместного взаимного принятия перспективы, которое сам Кант требует для трансформации международного права в право космополитическое.
*
Действительная трансформация должна была дождаться шокирующих ужасов первой мировой войны. Следовательно, попытка ограничить право суверенных государств на войну осталась на политической повестке дня. Пакт Бриана-Келлога постановил в 1928 году о запрещении агрессивных войн. Однако без кодификации международных преступлений, без суда с компетенцией преследовать такие преступления, и без властного органа, который готов и способен осуществлять санкции против государств-нарушителей Лига Наций не смогла предотвратить захват Манчжурии Японией, аннексию Абиссинии Италией и разрушение почти всей Европы Германией – вместе с разрушением моральной сущности своей собственной культуры.
Жестокости второй мировой войны, высшей точкой которых стало истребление европейских евреев, и массовые преступления тоталитарных режимов против своих собственных граждан, в конце концов, разбили юридическую самонадеянность морального безразличия суверенных государств. Чудовищные политические преступления были достаточным свидетельством для вывода, что государства, правительства, и их военные и гражданские функционеры не должны больше пользоваться иммунитетом от международного преследования. В предвосхищении того, что позже вошло в международное право, военные трибуналы в Нюрнберге и Токио осудили отдельных представителей - официальных и неофициальных коллаборационистов потерпевших поражение режимов за военные преступления против человечности. Это было смертельным ударом для классической концепции международного права как права государств.
По сравнению с позорным провалом Лиги Наций, вторая половина 20-го столетия отмечена ироническим контрастом между успешными юридическими инновациями и блокированием их введения холодной войной. В свете кантовской идеи космополитического порядка, эти юридические инновации были одновременно более радикальны и более реалистичны, чем собственный кантовский суррогат добровольного Союза Наций:
-	На уровне принципов соединение Устава ООН с Декларацией Прав Человека является революционным шагом. Этим самым международное сообщество обязалось распространять и реализовать по всему миру те же самые принципы, которые воплощены до сих пор только внутри конституционных государств.
-	На организаторском уровне ООН следует содержательному плану, одинаково допускающему существование либеральных, авторитарных и деспотических государств. Это создает напряжение между принципами Устава и действительными стандартами прав человека во многих государствах, членах ООН.
-	Напряжение усиливается из-за состава Совета Безопасности, который включает в себя великие державы, и, не считая их внутреннего строения, допускает для активного сотрудничества уступку в виде права вето.
-	От мировой	 организации ожидают, что она будет защищать международную безопасность на основе всеобщего запрещения применения военной силы, за исключением узко определенных случаев самозащиты. Таким образом, принцип невмешательства больше не применяется к членам-нарушителям.
-	Повестка для ООН выходит за кантовский фокус сохранения мира, простираясь и охватывая поддержку и реализацию прав человека во всем мире. Устав призывает к санкциям против государств-нарушителей правил, если необходимо – применяя военную силу.
-	наконец, Международные Договора о Гражданских, Политических, также как и об Экономических, Социальных и Культурных Правах учреждают глобальный мониторинг и систему докладов о нарушениях прав человека, и они также предоставляют каналы для исков отдельных граждан против своих собственных правительств. Этот факт является принципиальным, поскольку он подтверждает то, что отдельный гражданин теперь непосредственно признается субъектом международного права.

Конституциональные черты мировой организации, ее композиция и внутренняя структура, запрещение агрессивных войн и соответствующее ограничение принципа невмешательства; вопросы прав человека, индивидуальная юридическая ответственность функционеров и признание индивидуумов в качестве субъектов международного права – во всех этих отношениях юридические рамки Объединенных Наций превосходят кантовское предложение о добровольном Союзе Наций, и они нацелены как раз на переход от права международного к праву космополитическому.
В этом месте уместно какое-то время поразмыслить о весомом контраргументе, выдвинутом Карлом Шмиттом против этой идеи. Попытка умиротворить воинственность наций должна провалиться, и правосудие не может превалировать между нациями, потому что всякое понятие справедливости будет существенным образом оспариваться между ними. Всякое универсалистское требование оправдания насильственного вмешательства в суверенитет другого государства есть, так звучит аргумент, лишь прикрытие пристрастного интереса агрессора, который ищет нечестное преимущество, обвиняя своего оппонента. Отрицание статуса честного врага, или justus hostis, приводит к моральной асимметрии в отношениях между сторонами, которые заслуживают того, чтобы с ними обходились как с равными. Хуже того, возбудительный моральный заряд беспристрастного типа войны усиливает сам конфликт. Морализированная война больше не может вестись в рамках цивилизованного jus in bello.
На первый взгляд, аргумент неубедителен. Недовольство, касающееся морализации, кажется неуместным, потому что конституализация международных отношений означала бы легализацию. При условии одного лишь внедрения требующихся юридических процедур, щит позитивного законодательства защитил бы ответчиков от внезапного морального осуждения. Когда Шмитт тем не менее утверждает, что юридический пацифизм обернется морализированным разгулом насилия, он молчаливо предполагает, что попытки легализации должны во всяком случае потерпеть крах, и что эти неудачи высвободят деструктивную моральную энергию.
Шмитт отрицает возможность консенсуса по вопросу политической концепции справедливости – то есть демократии и прав человека – между конкурирующими нациями. Но он никогда не обсуждает философскую проблему морального нон-когнитивизма по существу. Он, скорее, основывает свой скептицизм по поводу приоритета Права над Добром на сомнительной метафизической концепции «Политического»: Шмитт убежден, что антагонизм между эгоистическими нациями, которые должны полемически утверждать свои коллективные идентичности друг против друга будут сохраняться вечно.
Эта разновидность политического экзистенциализма все еще зависит от модели нестабильного баланса сил между независимыми коллективными действующими лицами, которые свободны от всяких нормативных соображений и лишь преследуют свои собственные интересы. Эта модель, однако, больше не применяется. Образ международных конфликтов больше не формируется по классическому типу войн между государствами. Они были заменены тремя новыми угрозами международному миру: криминальные государства, несостоятельные государства и международный терроризм. Когда государства больше не являются монополистами и господами в вопросах войны, страх морализированных последствий ошибочных усилий для объявления войны вне закона теряет свою предметность.
Современные политические преступления и проблемы безопасности выявляются симптомами пост-национальной констелляции. Этот сдвиг в констелляции является результатом глобализации торговли и производства, рынка и масс-медиа, транспорта и туризма, коммуникаций и культуры, риска в измерениях здоровья и окружающей среды, преступности и безопасности. Государства все больше и больше вовлекаются в сети растущего независимого мирового сообщества, функциональная дифференциация которого беззаботно пересекает национальные границы.
Эти системные процессы разрушают некоторые условия для поддержания той независимости, которая однажды была необходимой для признания суверенитета государства:
-	перед национальными государствами все больше и больше встают функциональные проблемы, которые требуют международного сотрудничества;
-	они делят международную арену с глобальными игроками разных типов (мультинациональными корпорациями, неправительственными организациями, транснациональными организациями, и т.д.);
-	они формируют и входят в над-национальные организации (ЕС или АСЕАН), или в организации региональные (НАТО или Eowac);
-	они теряют правомочность, например, в контроле и взимании национальных налогов, и приобретают новое пространство для оказания различного рода влияния.

Чем быстрее государства учатся направлять свои национальные интересы в различные каналы транснационального и над-национального управления, тем больше они подменяют мягкой силой традиционные формы дипломатического давления и военной угрозы, стирая, таким образом, грани между внутренней и внешней политикой.
Юридический инновации, имеющие отношение к ООН, оставались более или менее флотом, который не мог сдвинуться с места до тех пор, пока таяние биполярного мира не убрало главные причины блокирования Совета Безопасности. После этого некоторые заржавевшие юридические инструменты ООН были пущены в ход:
1)	Совет Безопасности принял решения по поводу нескольких миротворческих интервенций, для того чтобы остановить агрессии и гражданские войны (Ирак, Сомали, Руанда, Гаити и Босния);
2)	Две из этих операций привели к учреждению военных трибуналов (для Руанды и бывшей Югославии), в то время как внедрение Международного Уголовного Суда и Кодификации Международных преступлений находится все еще в процессе разработки;
3)	Новая категория пара-государств или государств-изгоев показывает, что международное признание суверенитета все больше и больше зависит от соответствия стандартам безопасности и прав человека.

И, однако, трезвая перекрестная проверка этого внешнего прогресса в конституализации международных отношений далеко не удовлетворяет. Финансовые и военные ресурсы для ооновских интервенций контролируются отдельными государствами-участниками. Международная организация еще не может располагать своими собственными силами, и в каждом случае зависит от доброй воли национальных правительств, которые, в свою очередь, зависят от поддержки своих избирателей. Вследствие недостаточно энергичных действий, операция в Сомали обернулась полным провалом. Еще худшими, чем неудачные интервенции, являются не-интервенции, например в Судане, Анголе, Конго, Нигерии, Шри Ланке, и, затянувшаяся надолго, в Афганистане. Чудовищная избирательность того, что Совет Безопасности принимает к рассмотрению и решению, говорит о бесстыдном преобладании национальных интересов над законными глобальными проблемами. И право вето все еще может парализовать работу Совета – как в случае с Косово, когда интервенция региональной организации демократических государств получила формальную легитимацию только постфактум. Чего не хватает, так это соответствующего эквивалента национальному полицейскому праву, а именно – четких правил для осуществления миротворческих миссий ООН, которые всегда угрожают также и невинным жизням.
Тот факт, что правительство Буша отказалось признать римский Устав по учреждению Международного Уголовного Суда в Гааге, означает, однако, нечто более тревожное, чем простые проволочки, недостатки и неудачи в более чем 80-ем развитии законодательства, движущей силой которого с самого начала была ООН. Несанкционированная интервенция в Ираке, с сопутствующей попыткой оттеснения ООН означает принципиальный сдвиг направления политики международного права. Позвольте мне поэтому вернуться к вопросу: является ли недостаточная эффективность ООН и ее недостаточная способность действовать достаточным основанием для отказа от нормативных предпосылок кантовского проекта в целом?
Давайте предположим, ради моей аргументации, что властная политика для Pax Americana все еще имеет намерение преследовать первоначальные цели обеспечения международного мира и реализации прав человека во всем мире. Даже этот лучший сценарий благоволящего гегемона встречает, по когнитивным причинам, непреодолимые препятствия в идентификации того развития действия и тех инициатив, которые соответствуют общим интересам международного сообщества. Самое осмотрительное государство, которое единолично принимает решения о гуманитарных интервенциях, о самообороне, о международных трибуналах и т.п., никогда не может быть уверено, действительно ли оно отделяет свои национальные интересы от разделяемых другими и обобщенных интересов. Это не вопрос доброй воли или плохого намерения, но это проблема эпистемологии для практического обсуждения. Любое предвосхищение одной из сторон того, что должно быть приемлемо для всех сторон, не может быть проверено иначе, как подвергая предположительно непредвзятое предложение содержательному процессу обсуждения, согласно правилам, по которым все вовлеченные стороны должны одинаково принимать во внимание также и перспективы других участников. Это когнитивная цель беспристрастного суждения, которой должны служить юридические процедуры, как на глобальной, так и на внутренней арене.
Благоволящая односторонность недостаточна в условиях нехватки юридического обеспечения для беспристрастности и законности. Эта нехватка не может быть компенсирована внутренней демократической структурой доброго гегемона. Граждане сталкиваются с той же проблемой, что и правительства. Граждане одного политического сообщества не могут предвидеть результаты соответствующего локального применения и интерпретации, которой универсальные ценности подвергнутся в другом культурном контексте другого политического сообщества. То удачное обстоятельство, что современная супер-держава идентична со старейшей конституциональной демократией на земном шаре, дает нам, с другой стороны, некоторое основание для надежды. Родственность в ценностных ориентациях между внутренней политической культурой единственной оставшейся супер-державы с одной стороны, и космополитическим проектом, с другой, облегчает, по меньшей мере, возможный возврат будущего правительства США к первоначальной миссии нации, которая была изначальным покровителем конституализации международной политики.
Пост-национальная констелляция в какой-то степени соответствует этому проекту. Повседневный опыт растущих взаимозависимостей внутри все более и более сложного мирового общества незаметно меняет Самовосприятие государств-наций и их граждан. Ранее независимые действующие лица учатся брать на себя как роли сотрудничающих сторон в транснациональных сетях, так и роль активных членов над-национальных организаций. Мы не должны недооценивать значение международных диспутов и обсуждений, стимулируемых строительством новых юридических рамок в деле подъема сознания. Через юридическое общение и толкование, нормы, которые сначала признаются лишь на словах, в виде формальных деклараций, становятся все более и более интернациональными. Так независимые национальные государства учатся видеть себя одновременно членами более крупных сообществ. Разумеется, континентальная супердержава последней почувствует это легкое символическое давление, направленное на изменение ее собственного имиджа. Но она может научиться этому из куда менее благосклонного давления международной критики, которая порождается принятием шмиттовского аргумента об асимметричных отношениях держав однополярного мира. Граждане либерального государства остаются надолго чувствительны к когнитивному диссонансу между универсалистской претензией, выдвинутой в качестве национальной миссии, и партикуляристской природой реальных интересов.

_____     _____
----